Статья историка и писателя С.Э. Цветкова о двух покушениях на Наполеона. Два покушения, два совершенно разных мира. Юный немецкий идеалист пошел на смерть в 1809 году, искренне веря, что кинжал принесёт человечеству свободу. Русские аристократы в 1812 году с отвращением отвергли идею пристрелить Наполеона, подослав к нему убийцу, переодетого истопником, предпочитая выпроводить неприятеля из страны по всем правилам воинской чести.
12 октября 1809 года, Вена. Двор Шёнбруннского дворца сотрясается от марша французской гвардии. Наполеон Бонапарт находится в зените своего могущества: австрийская кампания завершена триумфальным миром, Европа лежит у его ног. В этот момент сквозь толпу зевак к императору настойчиво пробивается юноша с нежным, почти девичьим лицом. Охрана перехватывает его за шаг до цели. При обыске под сюртуком обнаруживается кухонный нож, небрежно завёрнутый в обрывок бумаги.
Задержанный, сын протестантского пастора Фридрих Штапс, спокоен. На допросе он прямо заявляет, что пришёл убить императора.
Естественно предположить, что перед нами типичный фанатик с помутнённым рассудком. Именно так рассуждает Наполеон. Он вызывает своего лейб-медика Жана-Николя Корвизара и приказывает освидетельствовать арестованного. Однако врач, проверив пульс и реакцию зрачков, выносит обескураживающий вердикт: юноша абсолютно вменяем. Начинается один из самых поразительных диалогов в истории Империи. Наполеон, испытывая к мальчику неожиданную жалость, предлагает ему жизнь в обмен на раскаяние. «Я вас помилую, если вы попросите у меня прощения», — говорит император.
Но Штапсу не нужно прощение. Он сожалеет лишь о том, что клинок не достиг цели. «Ну, а если я вас все-таки помилую, будете вы мне благодарны?», — спрашивает Наполеон.
Возникает долгая пауза. Юноша смотрит в глаза властителю Европы и тихо отвечает: «Нет, я все равно вас убью».
Очевидец сцены, генерал Жан Рапп, вспоминал, что Наполеон буквально остолбенел. Привычная картина мира дала трещину. Император мог разбить любую армию, очаровать любого государя из антифранцузской коалиции, но оказался бессилен перед логикой немецкого иллюминатства, где политическое убийство возводилось в ранг высшей добродетели.
Впрочем, историческая ирония заключалась в другом. Слушая речи неудавшегося террориста, сорокалетний монарх словно смотрелся в зеркало. В далёком 1793 году безвестный якобинствующий поручик Бонапарт писал: «Если бы даже отец мой захотел быть тираном, я заколол бы его кинжалом». Слова вернулись к нему в виде реального лезвия.
Штапса расстреляли, официально объявив сумасшедшим. Последние слова его были: «Да здравствует свобода! Да здравствует Германия!». А Наполеон ещё долго повторял, что этот несчастный мальчик не выходит у него из головы, но выше его разумения.
Действительно, как подчинять людей, на которых не действуют ни угрозы, ни милости?
Три года спустя география меняется. Сентябрь 1812 года, Великая армия вступила в Москву. Казалось бы, в условиях народной войны, когда враг оскверняет национальные святыни, идея физического устранения неприятельского лидера должна стать государственной задачей. Именно с таким планом к командованию является капитан Александр Фигнер, человек решительный и безжалостный. Он намерен пробраться в Кремль под видом истопника и в упор застрелить Наполеона из карманного пистолета. Мы вправе ожидать, что русские генералы с восторгом ухватятся за это начинание. Однако мемуарная запись, опубликованная историком Николаем Розановым со слов свидетеля тех событий, рисует картину полнейшего замешательства.
Генерал Алексей Ермолов, выслушав отважного капитана, начинает зорко вглядываться в его лицо. У русского генерала возникает ровно та же мысль, что и у Наполеона в Шёнбрунне: да в здравом ли уме этот офицер? Затем в полночь, по осенней распутице, генерал отправляется в избу к Кутузову. Тот интересуется, все ли благополучно. Ермолов докладывает план Фигнера. Кутузов закладывает руки за спину, долго ходит по комнате и задаёт уже знакомый нам вопрос: «Фигнер не сумасшедший ли?»
Вспомним, что за окном на горизонте стоит багровое зарево — горит Москва. Страна на краю гибели. Что же делает старый полководец, когда ему предлагают разом закончить войну? Он начинает рассуждать вслух об античной истории. Он вспоминает Плутарха, историю консула Фабриция. Когда тому предложили отравить Пирра, чтобы разом окончить войну, Фабриций выдал врача самому эпирскому царю. Ермолов возражает: давно это было…
«Как разрешить! — восклицает Кутузов, глядя на московский пожар. — Если бы я или ты стали лично драться с Наполеоном явно… Но ведь тут выходит, как бы из-за угла пустить камнем в Наполеона. Удастся Фигнеру, скажут: не он убил Наполеона, а я или ты».
Этот документ проливает свет на поразительное свойство мышления эпохи. Для Кутузова война остаётся делом чести, подчинённым незыблемым правилам. Отправить тысячи людей на французские штыки — это суровая неизбежность. Подослать убийцу к почти официальному «антихристу» — позор, несмываемое пятно на мундире.
Прямого приказа Фигнер так и не получил. Кутузов брезгливо отстранился от затеи, бросив: «Христос с ним, пусть возьмёт себе осьмерых казаков на общем положении о партизанах».
Затея Фигнера провалилась. Охрана из ветеранов Старой гвардии задержала переодетого «истопника» у Спасских ворот. И тут сюжет совершает свой последний, самый блестящий кульбит. Фигнера спасает актёрский дар. Чтобы вырваться из рук французов, он виртуозно разыгрывает буйное помешательство. Его отпускают. А круг замыкается: чтобы выжить в роли убийцы, патриот вынужден притвориться безумцем.
Два покушения, два совершенно разных мира. Юный немецкий идеалист идёт на смерть, искренне веря, что кинжал принесёт человечеству свободу. Русские аристократы с отвращением отворачиваются от пистолета, спрятанного под лохмотьями, предпочитая выпроводить неприятеля из страны по всем правилам воинской чести. Никакой кровожадности.
И в качестве послесловия.
К весне 1814 года война закончится. Наполеон отречётся от престола. Впереди — долгий путь в ссылку на остров Эльба. На юге Франции карету низложенного императора окружит разъярённая толпа, готовая растерзать вчерашнего кумира. И тогда в экипаж сядет русский генерал, граф Павел Шувалов, чтобы надеть на себя знаменитую серую шинель побеждённого врага и получить вместо него пулю или удар топора.
Главная победа над Драконом — победить его в себе.
Сергей Цветков