«Ursus est diabolus» — «Медведь есть дьявол» — написал когда-то блаженный Августин, и эта фраза, возможно, сделала для формирования образа России больше, чем все дипломатические депеши, вместе взятые. Статья историка и писателя С.Э. Цветкова о том, как медведь стал символом России.
Я часто думаю о том, как складываются исторические стереотипы. Не через большие идеи и не через философские трактаты, а через случайные детали, оброненные сторонним наблюдателем. Вот конкретный случай: зима 1526 года, австрийский посол Сигизмунд Герберштейн едет через заснеженную Московию, замерзает, видит мёртвых ямщиков в возках, бродячих поводырей с медведями, замёрзших прямо на дороге. А медведи, оставшись без хозяев, идут в деревни — голодные, шальные — и крестьяне бегут от них прочь, на мороз, и гибнут в заснеженных лесах. Картина, прямо скажем, апокалиптическая, достойная кисти Босха.
Именно этот фрагмент «Записок о Московии» зажил потом своей жизнью. Стоит понять контекст — иначе не разобраться. Герберштейн приезжал в Москву дважды: в 1517 и 1526 году, оба раза как посол Габсбургов. Задача была деликатная — уговорить Василия III вступить в антитурецкую коалицию и заодно помириться с Литвой. Оба раза ничего не вышло. И вот перед человеком, которому надо объяснить провал двух миссий подряд, встаёт естественный вопрос: чья это вина? Ответ, который он находит в своих «Записках», — народ такой. Страна такая. С ними союзов не построишь.
Это, конечно, не значит, что Герберштейн всё выдумал — он наблюдатель добросовестный, и медведи в русских сёлах зимой не были чем-то невероятным. Зима 1526 года действительно была аномально холодной. Малое ледниковье на дворе, вся Европа мёрзла.
Карту Московии для «Записок» нарисовал гданьский сенатор Антоний Вид — и поместил внизу (карта была «перевёрнутой», север и юг поменялись местами) сцену охоты на медведя в районе Онежского озера. Виньетка. Украшение. Казалось бы — мелочь. Но эта карта переиздавалась шесть раз в составе «Космографии» Мюнстера, разошлась по всей образованной Европе. И каждый раз — медведь. Каждый раз — вот она, Московия, вот её эмблема. И медведь из случайной детали превращался в символ. Так работает визуальная риторика. Тысячи слов можно не читать, достаточно посмотреть на картинку.
Теперь о западной символике медведя — потому что без неё вся эта история будет неполной.
Для славян косолапый всегда был тотемом. Хозяином леса. Человекоподобным существом, чье истинное имя нельзя произносить (отсюда и эвфемизм «мед-ведь» — тот, кто ведает мед). На Западе же символика была кардинально иной.
Опираясь на Августина и библейские тексты, где медведь неизменно показан с дурной стороны, христианские авторы каролингской эпохи уверенно помещали его в бестиарий Сатаны. Дьявол, говорили они, часто является в облике медведя — пугать и мучить грешников. С XIII века медведь становится фигурой в галерее семи смертных грехов: с ним связывали как минимум четыре — гнев (ira, — потому что ревет и рвет когтями), похоть (luxuria, Плиний Старший, неверно истолковав труды Аристотеля, утверждал, что медведи спариваются не так, как остальные четвероногие, а обнявшись лицом к лицу — точно так же, как люди), праздность (acedia, спит полгода в берлоге, лентяй!) и чревоугодие (gula, жрет всё, от ягод до мяса). Четыре смертных греха из семи в одной мохнатой туше. Дьявол, кстати, по словам авторов бестиариев, очень любит принимать именно это обличие, чтобы пугать грешников.
Когда этот культурный багаж накладывался на образ России — результат был предсказуем. Не просто «там водятся медведи». А: они сами как медведи. Со всеми вытекающими коннотациями.
Любопытно, что Европа долго изображала в виде животных почти все страны. Англия — лев. Франция — петух. Священная Римская империя — орёл. Но с Россией случилась особая неприятность: её зверь оказался не геральдическим, а почти биологическим. Русский — значит медведь. Не символ, а диагноз.
Впрочем, отчасти сами русские тут помогли чужой фантазии. Медвежьи потехи существовали веками. Скоморохи водили пляшущих медведей по ярмаркам; зверь мог кланяться, «служить», рычать по команде. Иностранцы смотрели на это с ужасом и восторгом одновременно. Представьте себе немецкого бюргера XVI века: он и так уверен, что где-то на востоке начинается полудикая земля снегов, а тут ещё человек спокойно идёт рядом с медведем на цепи, как с собакой. Конечно, после такого трудно писать о России как о нормальной стране.
Хотя — что такое «нормальная страна» для Европы того времени? Место, где жгли ведьм? Где четвертовали за ересь? Где города тонули в помоях? Московский медведь выглядел честнее многих просвещённых европейских аллегорий.
Но образ уже жил собственной жизнью.
К XVIII–XIX векам этот синтез географии и демонологии окончательно сросся в классический русофобский конструкт. Политическая карикатура расцвела — и огромный клыкастый зверь с казачьей нагайкой или в эполетах стал дежурным пугалом лондонских и парижских газет. Карикатуристы знали: читателю объяснять ничего не надо. Медведь в русской шапке — и всё понятно. Угроза, варварство, непредсказуемость.
Из этой клетки западного бестиария мы не выбрались до сих пор. Даже гениальный, человечный, трогательный Мишка, эмблема Олимпиады-80, абсолютный шедевр контрпропаганды, стал лишь краткой, на несколько недель, передышкой. Стоило погаснуть олимпийскому огню, как в публицистику вернулся старый демонический зверь. Если полистать современную западную публицистику, когтистый, непредсказуемый медведь по-прежнему скалится с газетных полос. Это самый ленивый и самый безотказный прием дискредитации. Привычка мыслить шаблонами не лечится даже плюшевыми игрушками.
Сила этого образа парадоксальна. Ведь чем больше Герберштейн и его бесчисленные последователи убеждали себя в нашей дикости, тем меньше оставалось пространства для реального познания. Медведь оказался ширмой. Удобной, страшной, мохнатой ширмой, за которой можно было не разглядывать русского человека.
Сергей Цветков