«Несмотря на сепаратистскую пропаганду, крестьяне никак не считали себя врагами единой России», — с удовлетворением записывал белогвардеец В. Гуреев, объезжая украинские сёла в 1919 году. Удовлетворение искреннее — и, как скоро выяснится, неосторожное. Крестьяне говорили одно, делали другое, а думали, возможно, третье. Гражданская война — эпоха, когда слова и реальность расходились порой в диаметрально противоположные стороны.
Русские, оказавшиеся на Украине в 1919–1920 годах, жили в пространстве не совсем своём, но и не вполне чужом. Киев (между прочим, главный довоенный центр русского национализма), Харьков, Одесса, Екатеринослав — говорили по-русски, думали по-русски, читали газету «Киевлянин», ругались на базарах тоже по-русски. Продолжение привычного мира. Русского, имперского мира. Малороссия в имперском сознании — что-то вроде южной террасы большого дома — тёплая, немного экзотичная, но своя. И вот этот дом развалился. Наступление белых в 1919-м встречало широкую поддержку именно на востоке Украины.
Деникин в августе 1919-го выпустил обращение «К населению Малороссии». Текст показательный. Украиноязычное население объявлялось «малорусской ветвью русского народа» (термин почти ботанический), стремление к независимости — «злым делом предателей» и немецкими происками. В качестве альтернативы предлагалась культурная автономия: малороссийский язык в печати, отчасти в школе. Щедро, согласитесь. Политику подпирали весомые академические имена — филологи Стороженко и Линниченко, философ Новгородцев. Тут надо оговориться: Российская академия наук ещё в 1905 году признала украинский самостоятельным языком, а не наречием русского. Но имперская политическая культура к научным новациям относилась примерно так же, как к непрошеным гостям — вежливо кивала и усаживала в углу прихожей.
Белые на Украине пытались реализовать те самые мероприятия, которые созрели еще в ходе довоенных переговоров кадетов с украинскими деятелями. Деникинскому курсу радостно хлопала редакция газеты «Киевлянин» во главе с Василием Шульгиным, хлопал лидер Киевского клуба русских националистов А. Савенко. Хлопали так яростно, что даже руководители Вооруженных сил Юга России начали нервно шарахаться от радикальных взглядов киевлян. А поддержавшую Белое дело Кубанскую народную республику и вовсе лихорадило от жесткой политической борьбы сторонников белых с проукраинскими автономистами. Деникин с досадой сообщал, что часть деятелей, весьма близких к белому руководству, относилась к обращению «К населению Малороссии» прохладно, прямо признавая наличие особого украинского народа.
Отношение к украинским режимам у белых было противоречиво и порой парадоксально. Скоропадский поначалу вызывал надежду — потомок гетмана петровских времён, бывший флигель-адъютант, антикоммунист. Лабинский, участник Екатеринославского похода, писал, что провозглашение гетмана «символизировало лояльность населения Украины к единой России и приверженность его к монархическому строю». Врангель отзывался о нём хорошо, Краснов видел союзника. Вместе с тем гетман воспринимался и как коллаборационист — антигерманские настроения среди русского офицерства преобладали. Мемуары хранят разочарование: «мягкость до бесхарактерности», желание угодить всем. Узнаваемый тип.
Петлюра — другое дело. Тут белые не церемонились: «бандит», «хаос», «зверские убийства русских». Хотя некоторые наблюдатели оговаривались, что петлюровцы держались с обывателями в русских городах вполне миролюбиво. Противоречие? Гражданская война противоречиями и живёт — это её нормальное агрегатное состояние.
Любопытнее всего — отношение к галицийской армии (Западно-Украинская народная республика — ЗУНР). Казалось бы, выпестованный австро-венграми украинский национализм в чистом виде. Но Деникин и Шиллинг описывали её как дисциплинированную (в противовес «петлюровским бандам»), предлагали относиться к перешедшим на сторону белых солдатам «как к родным братьям». Галицийский национализм был направлен против поляков — это устраивало. В людях, одетых в европейскую форму и соблюдающих субординацию, белые офицеры узнавали «своих». Но главное — свидетельства относятся к катастрофическому для добровольцев концу 1919-го, когда, по честному признанию источников, белые готовы были вступить в союз хоть с чёртом.
Демографическая реальность, на которую упирались «ментальные карты» русских националистов, была крайне неудобной. Херсонская, Харьковская, Екатеринославская губернии — Малороссией эти земли не считались, хотя по переписи 1897-го украинцы составляли здесь этническое большинство. Серьёзную конкуренцию великороссам украиноязычное население составляло на Дону и на Кубани — что регулярно создавало внутренние конфликты в самом Белом движении.
Образ «простого украинца» в мемуарах существовал отдельно от образа националистических режимов. Крестьяне говорили на украинском, но считали, что школы должны учить по-русски — «бо пригодиться, як переселятися на Москву, або в Сибир, або на Кавказ». Аполитичность крестьянской массы казалась белым доказательством беспочвенности украинского национализма. А вот сестра милосердия Нестерович-Берг говорила о националистах как о фанатиках — но фанатиках, отражавших реальные настроения, озлобленные действиями самих белых. Это признание рушило всю логику «наносного характера» украинства.
Спор о беспочвенности украинского национализма, которым утешали себя белые, исторической перспективой не подтвердился. Истоки его лежали не только в австро‑венгерских интригах, но и в самой Российской империи, глубже, чем хотелось признавать. А социал‑радикализм 1917‑го придал ему такую живучесть, что никакие деникинские воззвания сломить её не смогли.
Трагедия, пожалуй, в том, что в Гражданскую на украинской, или русской, как угодно, земле русские — и «белые», и «красные», и просто обыватели, русско- и украиноговорящие — спорили не столько о территориях, сколько о том, как назвать соседа за плетнём и кто этот сосед по гамбургскому счету: родня или чужак. Спор оказался долгим. До сих пор слышны его отголоски — только без Деникина и без Петлюры, но с теми же камнями за пазухой.
И если политика «одного народа» не сработала тогда, она тем более не имеет перспектив сегодня.
Сергей Цветков